Dagort

[Гремлины Inc.]

занят

ХОЧУ УВИДЕТЬ ВЗГЛЯД ЛИШЁННЫЙ СОЖАЛЕНИЯ

фамилия, имя: александр вальд; возраст: двигаемся ближе к 40?

red dead redemption 2 arthur morgan

Он появился в один из тех дней, когда суставы Мунинн гудели особенно сильно, а окна кабинета были запотевшими изнутри. За стеклом стоял мрак, разбавленный серым дождём. На пороге — чужак. Широкоплечий, в промокшем до нитки плаще, с кожаным мешком через плечо и настойчивым, но не громким стуком.
Голос — хриплый, не от курения, от времени. Запах леса и мокрых копыт, немного дыма. В руках — свёрток с растениями. Алекс не был лекарем, но знал, как выкапывать корни, чтобы те не теряли силу. Мунинн сразу это поняла. Она смотрела на его руки дольше, чем на лицо.
— Вас прислали за оплатой?
— Нет. Мне сказали: «Отнеси. Передай. Спроси, нужна ли помощь». Вот и отнёс.

Александр никогда не знал, как вести себя с профессорами. Просто хотел снова оказаться полезным, нужным. Да и Мунинн не знала, как вести себя с людьми, которые не боятся её хрупкости. Он не глазел на окровавленные бинты. Не спешил. Просто поставил на стол мешок, поправил свёрток, вытянул травы — по одной. Даже назвал каждую, хоть и с ошибками. Но уверенно. Этого было достаточно, чтобы для себя решить — от него пользы в деле будет больше, чем от неё. Мнимый уговор, выгодный для них обоих — Муни хочет помогать тем, до кого никак не добраться, Алекс — смыть грязь прошлого с рук. В плотной сумке стучат бутыльки, осторожно расфасованные тонкой рукой, с записками к каждой. Порой, некоторым больным не хватало больше сил, чтобы дойти до её кабинета, или же они попросту обращались к ней за помощью через письма. Здесь он и пригодился, знающий далёкие дороги и бесстрашный. Вальд понимал что делать со склянками, хоть никогда врачем и не был, да и не хотел. Ему свобода была дороже. Хоть и такая несчастная.

— Знаешь, почему я начал развозить лекарства?
— Потому что совесть?
— Потому что я устал видеть смерть не в лицо, а в спину.

Он старше Мунинн. Немного, лет на пять, но выглядит старше — не от времени, а от усталости, будто внутри него спрессованы годы, которых он никому не расскажет. Когда-то он был кем-то другим. Не лекарем, не помощником. У него руки по локоть в чужой крови, и не насилием единым. Вальд знал пыль далёких дорог, запах свежей крови и гниющих трав, учился у таких, как сам потом презирал. Один из тех, кто выживает, а не живёт, кто жжёт свои дни, чтобы согреть других, не себя. Кто таскал трупы из болот и видел, как плачет мать, которая ещё не поняла, что ребёнок в её руках уже не дышит. Он не ищет искупления. Просто теперь делает иначе. Александр резко перечеркивает на старой карте не только пройденные дороги, но и места, куда не вернётся. Есть в мире места, которые давно пора забыть, давно пора распрощаться с ними навсегда. Мунинн всё же ему платит, даже если тот отказывается, неспеша прячет в старой куртке пару золотых. Ей они ни к чему больше, смерть уже медленно наступает на пятки. Но это подождёт.

Редко говорит о прошлом, но оно чувствуется в нём — в том, как он аккуратно заворачивает каждый флакон в ткань, боится разбить что-то большее, чем стекло. В том, как держит поводья — чуть жёстче, чем нужно, как будто боится упустить контроль. В том, как смотрит на пустую дорогу чуть дольше, чем требует осторожность.

— Иногда мне кажется, что я должна подготовить всех. И себя. Завершить исследования, раздать бумаги, кому надо. Уложиться в сроки. Смерть как защита диссертации. Только без комиссий.
— Скажешь мне, когда станет совсем плохо?
— Скажу. Наверное. Хотя, мне бы не хотелось, чтобы ты видел это. Всё это. Некрасивую часть.

Поначалу казалось, что дело в взаимном уважении, в тщетной попытке устаканить для себя общую цель. Они редко говорили — в этом и была суть. Тишина импонирует успеху, но неумолимо оставляет после себя слишком много вопросов. Александр смотрит на мир глазами, в которых застыло что-то Мунинн непонятное. Смерть, много бессмысленных смертей кануло в Лету, но оставило после себя яркий след на его душе. Одна из причин стать на путь истинный, извиниться перед миром за всё, что было до. И всё же вопрос был задан, и именно это стёрло невидимую доселе грань. Уважение вызывает тошнотворное привыкание, неожиданное потепление, но без привычного оттенка жалости.
Вальд никогда не спрашивал, что болит, потому что знал: всё. И всё равно приносил согретое одеяло. Подкладывал подушку под спину, когда думал, что она уснула. Ловко поправлял перевесившуюся через локоть руку, когда она обмякала под утренней слабостью. Молча открывал окно, если она начинала задыхаться. И так же молча закрывал, когда ей становилось холодно. Он остаётся, когда она задыхается от боли, остаётся, когда у неё больше нет сил говорить. Спокойствие, которым можно укрыться. Не просит от неё ничего, кроме честности, и держит её рядом так, как держат тонкую чашку — не с жалостью, а с доверием. Странное чувство.

Больше всего Мунинн любит смотреть, как мужчина разворачивает бутыльки. Медленно, аккуратно, словно перед ним не просто стекло, а что-то живое. Никакой суеты, никакого раздражения — будто всё в мире может подождать, пока он уложит в коробку её тревогу, заткнёт ватой дрожь пальцев, а потом завяжет верёвкой утреннюю боль. Александр не касался её ни разу без нужды. И потому она всегда знала, что может попросить. Мунинн не считала себя сентиментальной. Но однажды заметила, что когда он уходил в дорогу, она дольше задерживалась у окна. Не потому что волновалась — кто она такая, чтобы беспокоиться? Просто чтобы убедиться, что всё на месте: он, лошадь, тяжёлая сумка за плечом. Чтобы в этот раз он вернулся. Чтобы ещё раз можно было дать ему список и знать, что всё будет сделано. Второе странное чувство.

— У тебя есть семья?
— Была. Не успел вернуться.
— Куда?
— Домой. Дороги... Они не всегда пускают обратно.

ещё чутка

• у Мунинн болят руки, а у него — спина, но он всё равно поднимает ящики, заталкивает сумки на повозку и первым замечает, когда она не может встать с постели. это не история про рыцаря. это история про того, кто остался после всех рыцарей. помогает в работе, ездит в деревни с её лекарствами и письмами, и, кажется, уже запомнил, где чей ребёнок кашляет.
• можно сделать его моложе или старше, можно с именем, которое звучит как имя наёмника, или как забытая строчка из молитвы — в любом случае, он тот, кто остался. можно прописать плотное прошлое, можно начать с чистого листа — как хочешь, мне важнее характер и динамика.
• оставляю имя, внешность и прошлое на вкус игрока, но камон Морган это победа на всех фронта. главное — не геройничать особо. просто кто-то, кто держит рядом руку, когда больше никто не может.
• на месте пообщаемся по всем деталям, но самое главное уютно вайбить с комофртом. не люблю загадывать за персонажей заранее, поэтому оставляю кучу дырок в биографии и характере. we can kiss if you'd like

связь: заберу из гостевой куданить.